Воспоминания прадеда: детство — Леонид Мотовских

Ошибка в тексте

Не отправлять
Контрол + Энтер для опечаток

Детство

Воспоминания
Воспоминания прадеда

Родился я 16 апреля29 апреля по новому стилю 1908 года в станице Николаевской Краснодарского края. Мой отец, Вячеслав Константинович, тогда служил в местной церкви в чине псаломщика. Мама, Марина Ивановна, занималась в семье хозяйственными делами.

Я был третьим ребенком, у меня был старший брат Ювеналий и старшая сестра Милица. В семье был строгий порядок во всем. Каждую субботу проводилась генеральная уборка дома, к уборке привлекались все. Мать была жестокая и требовательная женщина: приучала нас к труду с малолетства, была чистюля до фанатизма. За малейшее непослушание или плохо выполненную работу, задержку на гулянии все мы подвергались порке. За гуляние особо доставалась Ювеналию, за работу — Миле.

Очень мне запомнились некоторые моменты жизни в Николаевской. Однажды вся наша семья заболела тифом, кроме меня. Помню, как лазал в подворотню — не мог открывать калитку — гулял по улице, ходил в лавку за продуктами и ухаживал за больными.

Первое фото

Запомнилось мне еще одно происшествие. В станице участились случаи воровства лошадей у казаков. Казаки решили выследить воров, так как каждую ночь у кого-то да уводили лошадь. Выставили посты в станице и, наконец, поймали преступников.

Ими оказались приехавшие иногородние жители, проживающие на окраине станицы. Казаки организовали погром: дома иногородних разрушили, имущество разбили, пожгли. Перины и подушки распороли, и перья с пухом пустили по ветру. Людей убивали: их били палками, прикладами ружей, вилами, кольями. Поднялась вся станица. Был страшный шум, крики, казаки бежали, вооружившись чем могли. Было что-то невероятное, я забился в угол соседнего дома и наблюдал эту картину.

Из Армавира была вызвана сотня казаков для усмирения толпы, но, когда они прибыли, народ разбежался. На улицах остались лежать убитые, стояли разгромленные дома. Судить было некого. После увиденного ужаса я в страхе убежал домой и долго потом не мог успокоиться.

1913

В 1913 году наша семья переехала из Николаевской в село Дубовка в двадцати пяти километрах от Ставрополя. Отец продолжал службу в местной церкви в чине псаломщика. В Дубовке мы прожили два года.

В 1914 году мы с матерью поехали в гости к родственникам в Пятигорск. От Дубовки до Минеральных Вод мы ехали на лошадях, а от Минеральных Вод до Пятигорска на поезде.

Родственники по маме

Дед по линии моей матери, Иван Костенко, уроженец Украины, последние годы прожил в Ставрополе. Он был большой неудачник по жизни: занимался торговлей, сельским хозяйством и нигде не мог преуспеть. Бабушка, украинка по национальности, была домохозяйка. У них было шесть дочерей и сын. Поскольку мы длительное время проживали в разных селах, далеко от них, общались мало — я плохо их знал. И только после переезда в село Старомарьевское в 1921 году, мы узнали всех и стали ближе.

Старшая сестра моей матери, Ирина, жила в Пятигорске, была замужем за чиновником Прокофием Кузьмичем Стулиным, который с установлением советской власти служил священником в Горячеводской церкви. Стулин был очень культурный, весьма образованный человек. Он был репрессированОсужден в 1937 году, реабилитирован в 1963 Источник: Открытый список как служитель культа и сослан в Сибирь на лесозаготовки, где простудился и умер.

Вторая сестра, Анна, была замужем за трамвайщиком Свиридовым, у них было четыре дочери и сын. Третья сестра, Анастасия, жила в Ставрополе и была замужем за купцом первой гильдии Евстигнеем Григорьевичем Лактионовым. Жили богато, имели по улице Торговой (сегодня Булкина) двухэтажный дом, кожевенный завод и оптовый магазин хозяйственных товаров. Имели выездных лошадей, рысака, на котором хозяин выезжал по своим торговым делам. Тетушка ездила по портнихам, магазинам и кумушкам. Она любила хорошо одеваться, ездить по гостям и принимать их у себя.

Сестры Костенко

Евстигней Григорьевич был сугубо деловым человеком, приятной наружности. У них была единственная дочь Ефросинья, которая была очень красивой и избалованной девушкой, окруженной горничными. В одну из горничных и влюбился Лактионов, из-за чего с тетушкой они развелись.

Евстигней Григорьевич Лактионов с дочкой Ефросиньей (Аллой)

Тетушка не растерялась и вскоре вышла замуж за полковника старой армии Хорошилова, друга Климента Ефремовича ВорошиловаКлимент Ефремович Ворошилов — революционер, один из первых Маршалов Советского Союза. В революцию Хорошилов эмигрировал, одно время пытался вернуться и просил совета у своего друга. Тетушка также обратилась к Ворошилову, но тот ответил, что возвращаться не советует. Так Хорошилов и умер за границей. Тетушка вышла замуж в третий раз и уехала жить в Феодосию, в Крым. Похоронив мужа, век свой доживала в доме престарелых Кочубеевского района.

Дочь Ефросинья поменяла имя на Аллу. Она вышла замуж за офицера белой армии Беляева, окончившего военно-инженерную академию в Германии. Отец Беляева был генералом царской армии, занимал высокий чин в министерстве. Муж Аллы не ушел за границу. Остался работать в Крыму, в Керчи, на крупном заводе инженером-электриком. Из-за своего прошлого он имел преследования со стороны новой власти, но, учитывая его редкую специальность и блестящее образование, его терпели на работе. Умер он трагически, осваивая новую аппаратуру: его убило током.

Четвертая сестра матери, Марфа, была замужем за Петренковым, крестьянином из села Бешпагир. Они имели среднее хозяйство, большой сад. У Марфы было три сына и две дочери. Семья была очень дружная, жили все вместе. Тетушка Марфа была очень доброй, красивой женщиной, ладила прекрасно со всеми невестками. Старшего сына Марфы, Федота, репрессировали, и он работал на Пятигорских каменоломнях, где подорвал здоровье.

Брат матери Герман был самым младшим из детей. Твердой специальности у него не было. Работал он приказчиком у частных торговцев, кладовщиком и занимался другой мелкой подработкой. Жил он и в Пятигорске, и в Ставрополе. У Германа было три сына и дочь Елена. Умер он в Ставрополе у дочери.

Моя мама, Марина Ивановна, была пятой, младшей из сестер. С пяти лет она воспитывалась у Лактионовых в доме сестры. Была обучена хозяйственным делам: умела шить, готовить, убирать. Старшие сестры были очень требовательны, и такая подготовка к семейной жизни помогла маме образцово вести домашнее хозяйство. В шестнадцать лет вышла замуж за отца. В двадцать лет у нее уже было трое детей.

Мама

***

Когда доехали до Минеральных Вод, на железнодорожной станции увидели столпотворение людей, крики, плач. Оказалось, что началась Первая империалистическая войнаПервая мировая война. Мы долго не могли уехать, поезда шли переполненные, шла массовая мобилизация, мужчин отправляли на фронт. С трудом мать втиснула меня через окно, а сама кое-как вошла в вагон. В городе царила паника, и мы вынуждены были вернуться домой.

***

После Дубовки отца перевели в село Тугулук, и он получил должность дьякона. Отцу епархия предоставила для проживания целый отдельный дом из четырех комнат, кухни, двух широких коридоров, большой кладовой и надворными постройками. В Тугулуке мы прожили с 1914 по 1921 год, где в 1916 году родился мой младший брат Евгений. Там мы пережили и революцию, и Гражданскую войну.

Отец

Отец мой, Вячеслав Константинович, родился в Ставрополе в 1883 году. Окончил духовное училище, затем поступил в Ставропольскую семинарию, но не окончил ее по болезни. Начал работать он в станице Тимашевской регентомрéгент — руководитель церковного хора в церкви, в дальнейшее время в этой же церкви псаломщиком.

Отец был революционно настроен, еще в 1905 году участвовал в Ставрополе в студенческих волнениях. Когда пришло сообщение о свержении царя, революционно настроенная интеллигенция ликовала. Собирались вместе и обсуждали происходящие события.

У отца был прекрасный баритон, он хорошо им владел, часто пел под аккомпанемент романсы и классические вещи, прекрасно играл на гитаре. Любил художественное чтение и много читал. Особенно отцу нравился Чехов.

Отец

Отец мой был исключительно грамотным. По характеру спокойный, честный, трудолюбивый. Очень любил детей, много уделял нам внимания, читал вслух, учил нас петь. Был любимцем гостей. Увлекался охотой, где и нажил себе ревматизм, а затем и порок сердца. Ревматизм так иногда обострялся, что он совсем не мог ходить. И только после неоднократного лечения в санаториях Пятигорска частично здоровье его улучшилось, он бросил костыли и начал двигаться сам.

1917

В Гражданскую войну село Тугулук неоднократно занимали то красные, то белые. Белые войска были под предводительством генерала Шкуро и генерала Врангеля, со стороны Красной армии действовала Таманская дивизия. После очередного ожесточенного боя красные были выбиты из села. Врангель на площади организовал митинг, выстроил свои войска, а напротив — пленных красных. Генерал обратился к войскам и пленным с речью, где заклеймил политику красных. Обращаясь к пленным, генерал призывал их подумать хорошенько, за что они воюют, и просил перейти на сторону белой армии. Кто не пожелал, того распустили по домам. На сторону белых перешло совсем незначительное количество солдат. Было тут же организовано захоронение в братские могилы погибших красноармейцев, которых было более двухсот, и отдельно погибших белогвардейцев.

Помню один эпизод гражданской войны. Поначалу в Тугулуке не было никакой власти, никаких войск. Затем к селу подошли войска генерала Шкуро. Их разведка расположилась вплотную к селу, изучая местность и ситуацию.

Опасаясь попасть в засаду, дозор вышел на окраину села, где встретил группу сельских ребят во главе с моим братом Ювеналием. Белогвардейцы завели с ребятами беседу, начали расспрашивать, есть ли в селе войска и какие, какое есть вооружение. Ребята наврали, что в селе есть войска, много орудий, пулеметов. Видимо, это повлияло, и войска Шкуро вошли в село только к вечеру и с опасениями. Если бы наши ребята попались на глаза дозору — им было бы несдобровать!

Войска Шкуро заняли в селе позицию доброжелательную, взятый у крестьян фуражфурáж — растительный корм для животных оплачивали деньгами. Шкуро категорически запрещал мародерство, угрожал за это расстрелом. Но длилось все недолго: по прибытии новых войск по селу пошел грабеж.

Поскольку у нас был большой дом в центре села, каждый раз у нас расквартировывались командиры частей — как белых, так и красных. Отец вступал в разговоры с офицерами и командирами по политическим и другим темам, с возмущением высказывался о недостойном поведении солдат обеих армий. Грабили село и те и другие. Начальство уверяло, что это единичные случаи и что принимаются меры вплоть до расстрела. Отец был революционно настроен, но часто дискутировал с командирами Красной армии. Они к нам неплохо относились.

***

Однажды родители уехали в Ставрополь (у матери было серьезное заболевание почек, они пробыли там почти месяц), а мы, дети, остались в доме. Стоило же и нам уехать в Ставрополь на несколько дней проведать маму, как прибывшие части Красной армии, узнав, что дома никого нет, взломали двери, ворвались в дом и полностью все разграбили, мебель разбили. Не осталось даже лоскутка. Уничтожили всю птицу. У отца была богатая библиотека: были полные собрания сочинений Чехова, Толстого, Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Лескова и других. Все книги разобрали на курево! Остались только порванные обложки.

Родители

Когда мы приехали, увидели полный разгром. Остались в чем были и терпели страшную нужду: нечего есть, нечего надеть, на зиму остались без теплых вещей и обуви. Начали жить с нуля. Мать сама ткала холстину и сукно, шила белье и верхнюю одежду. К зиме мы кое-как прикрылись. Бельем и одеждой поделилась бабушка после смерти дедушки. Потом из нашего дома нас переселили в маленький домик из двух комнат, а в нашем доме сделали больницу и библиотеку.

Родители отца

Мой дед по отцу, Константин Иванович Виноградов, родился в Калуге в 1844 году в семье священника. Его отец, дед и прадед тоже были священнослужителями. В Калуге дед окончил духовную семинарию и был направлен на службу на Кавказ вместе со своим родным братом, Павлом Ивановичем Виноградовым. Первое место службы деда — станица Бекешевская. Позднее его перевели в Ставрополь, где он служил в Кафедральном соборе в чине протоиерея, и откуда ушел на пенсию. Дед был очень здоровым человеком и никогда ничем не болел. Умер в 1918 году за столом за чашкой чая. Похоронен был рядом с Кафедральным собором, который взорвали в 1943 году.

Его жена, моя бабушка, Евгения Герасимовна Климова, уроженка Ставрополя, была из мещан. Никогда не работала, занималась домашним хозяйством. В городе Ставрополе по Третьей Подгорной улицесейчас — улица Победы имели собственный дом из трех комнат и кухни. Во дворе был флигельфли́гель — второстепенная постройка на территории дома из двух комнат и кухни. При доме был большой сад — около гектара. В саду имелись деревья отличных сортов: яблони, груши, сливы, чернослив, вишня, черешня, айва. Много было малины, смородины, крыжовника. Бабушка очень любила цветы: весной и летом двор в них утопал.

Дед, бабушка и отец

Бабушка была большая труженица: сад, огород, домашние дела, рынок — все лежало на ней. Она была членом церковного совета, следила за состоянием церкви, ее убранством, состоянием ризницы. Допускалась в алтарь, где осуществлялось таинство богослужения. Дедушка же был большой лодырь, бабушке ни в чем по дому не помогал. Любил длительные прогулки по саду, около дома по улице, много читал, любил петь песни и летом лежать в гамаке в саду. В молодости (да и в старости тоже) любил пропустить рюмочку водки.

В семье был установлен строгий режим дня: утренний чай, завтрак, обед, ужин строго по часам и минутам; в обед — часовой отдых. Бабушка всю жизнь курила. Сама делала папиросы из отборного турецкого табака одного сорта. Курила тайком от окружающих. Видимо, курение и послужило причиной заболевания ею раком пищевода. По случаю тяжелого заболевания последние годы жизни она провела у своего младшего сына Сергея в городе Краснодаре. Там она и умерла голодной смертью в 1924 году.

Бабушка Евгения Герасимовна

1920

В 1920 году, в январе месяце внезапно разразилась страшная метель. Я в это время был на улице, набирал у колодца воду. Едва дошел до дома, воду всю разлил. Метель была такой силы, что людей сносило с ног; на два шага ничего не было видно. Такой ураганный ветер стоял несколько дней. Выйти во двор было невозможно: все сидели в домах. Рядом с нашим домом был сарай, где находилась корова с телкой. Мы с отцом с трудом откопали двери и увидели наших животных, полностью занесенных снегом: видны были только рога. Решили спасти коров — завести их в дом. Открыли двери в коридор и по ступенькам прошли с ними в зал, отогрели и одновременно занесли в комнату чуть живых кур, которых откопали в снегу. Осталась в сарае только свинья, которая благодаря жиру спокойно вынесла холод и осталась живая.

На четвертый день буря утихла, прекратился снегопад, и установилась солнечная погода. Вокруг дома были занесены снегом по крышу. От высоких деревьев виднелись только макушки. В этой стихии погибло много людей, которые были в дороге или находились в степи. Пропало много скота и птицы. Погибших людей обнаружили, только когда стаял снег, а в том году он лежал до мая месяца.

***

Весной 1920 мы с отцом собрались ехать сажать бахчу и сеять кукурузу. Должны были поехать втроем: отец, старший брат Ювеналий и я. Рано утром поднялись, начали собираться, а Ювеналия нигде нет. Куда исчез, нам было неизвестно — работу сделали без него. Начали его искать сначала по товарищам в своем селе, думали, попал в беду. Потом пошли в соседние села — увы, исчез бесследно. О пропаже узнало все село.

Спустя несколько дней к нам пришел сторож общественных амбаров зерна и сообщил новости о Ювеналии:

Не беспокойтесь, ваш сын ушел добровольцем в Красную армию.

Сторож рассказал, что помог Ювеналию и его приятелю собрать в дорогу вещи и еду, и ночью ребята ушли в Ставрополь. Ювеналию было в ту пору четырнадцать лет, а его товарищу семнадцать. Ювеналий был высокий, а его товарищ небольшой.

Мама поехала в Ставрополь и обратилась в военную комендатуру. Там ей ответили, что эти ребята действительно зачислены добровольцами в стрелковый полк и на днях отправлены на фронт. Оба значатся в возрасте семнадцати лет, поэтому отказать им в приеме в красную армию нужды не было. Когда полк будет в Ставрополе, его из армии уволят.

Через несколько месяцев полк вернулся в Ставрополь для переформирования после участия в боях. Узнав об этом, мать обратилась в часть, предъявив метрику, где был указан год рождения Ювеналия (1906, ему только исполнилось четырнадцать лет), после чего его отчислили из армии.

Ювеналий был такой измученный, худой: их полк находился в боях с белогвардейцами в горах Кавказа. За это время он почти не мылся и так завшивел, что на теле у него были раны. В одежде было столько насекомых, что невозможно было их обобрать.

Мы с мамой его забрали из части, нашли подводуподвóда — конная повозка и повезли в Тугулук. Это было начало осени, стояла теплая погода. На Ювеналии был короткий полушубок, старая шинель и другое обмундирование. В дороге вши высыпали наружу и так его беспокоили, что он не мог сидеть на подводе. Приехали домой, раздели его донага, одежду собрали и заложили в русскую печь, уничтожить вшей. На теле у Ювеналия еще долго оставались рубцы от их укусов.

***

Летом 1920-го года, после каникул я возвращался на учебу в Ставрополь и по дороге заболел испанкой, в то время свирепствующей в стране. Приехав в город, я был еще в сознании, но, не дойдя до дома один квартал, упал в обморок. Меня нашли знакомые, подняли и отнесли домой. Я был без сознания трое суток, температура поднималась до сорока градусов, но кризис прошел, и я быстро поправился.

Еще один эпизод из нашей жизни. В Тугулуке Ювеналийстарший брат, Милицастаршая сестра и я окончили церковно-приходскую школу и были определены на учебу в Ставрополь: Миля в Александровскую гимназию, мы с Ювеналием в духовное училище. Жили все у бабушки. В Ставрополе шли бои, город переходил из рук в руки. В очередной захват города белыми офицеры и солдаты были расквартированы по частным домам — рядом с нашим домом тоже поселили белых офицеров. В этом доме жили наши товарищи, к которым мы часто заходили.

Как-то Ювеналий заметил, что у одного офицера красивый никелированный револьвер «Браунинг». Приметили, что по утрам офицеры выходили умываться во двор, а оружие оставляли в комнате, одно окно которой выходило в сад. В одно утро, когда офицеры вышли мыться, Ювеналий вскочил в окно и выкрал этот «Браунинг», а я в это время наблюдал за офицерами из-за кустов в саду. Этот револьвер мы закопали в нашем саду под деревом в специально подготовленном месте.

Браунинг М1906, скорее всего, та самая модель. Фото из Википедии

Офицеры, обнаружив пропажу, устроили шумиху. Вначале допрашивали хозяев и их детей, потом соседей и их детей, зная, что те приходят в гости к хозяйским. Затем дошла очередь и до нашей бабушки. Та в слезы, говорит, дескать, ничего не знает. Дождались нас, и давай допрашивать, угрожать расправой! Мы заранее твердо договорились не признаваться, а сами в слезы! После этого нас еще не раз водили в комендатуру на допрос, но мы каждый раз закатывали истерику и не признавались. В конце концов, нас отпустили, и револьвер остался у нас.

Вскорости город заняли красные части. Учеба наша на этом закончилась, и мы уехали в Тугулук. Револьвер Ювеналий забрал с собой. Он его смазал, завернул в тряпицу и спрятал во дворе под каменную плиту. Воспользоваться же «Браунингом» не удалось. Когда мы уехали из села, новый хозяин, убирая двор, обнаружил револьвер и, разумеется, нам не отправил.

В Ставрополе мы учились недолго, всего два года: духовное училище наше было закрыто. Поступить в другое учебное заведение нашему сословию не предоставлялось возможным, а содержать нас где-то на стороне отец не мог. В дальнейшем все мы занимались самообразованием, отец учил нас сам по своей специально разработанной для нас программе, что дало очень много нам в нашей дальнейшей жизни. Ювеналий окончил курсы землеустроителей и недолго проработал землемером, после чего длительное время работал в разных селах секретарем сельсовета.

1921

Весной 1921 года мы переехали из Тугулука в село СтаромарьевскоеОфициально — село Старомáрьевка. Отец служил в чине дьякона, но начались гонения на служителей культа, и отец пошел работать в сельсовет на должность казначея. В этом же сельсовете служил и старший брат Ювеналий в должности секретаря. Отца вскоре уволили из сельсовета как бывшего священника, а Ювеналия не трогали, так как у него был документ, что он служил в Красной армии добровольцем. Оставшись без средств к существованию, отец вернулся в церковь на свою же должность.

Меня отдали в работники к крестьянину Федору ТебякинуФедор Андреевич Тебякин в 1929 приговорен к 3-м годам лишения свободы. Источник: книга памяти Ставропольского края, который научил меня всем сельскохозяйственным работам: как пахать, сеять, ухаживать за землей, косить, полоть, ухаживать за лошадьми и другим скотом. Я до сих пор благодарен ему за эту науку: полученные знания мне в дальнейшем очень пригодились.

В 1921 году была страшная засуха, за все лето не было ни одного дождя. Все посевы погибли, начался страшный голод. Такое бедствие охватило всю Россию. Чтобы не умереть от голода, мы обменяли свою хорошую дойную корову немецкой породы на быка, оставив себе телку. Быка зарезали, мясо засолили и долго потом его ели. Телка вскоре отелилась, и мы питались ее молоком. Кроме того, мы смогли спрятать три мешка с зерном, которое мать молола на кофемолке и пекла лепешки. Это спасло нас от голода.

В село из Ставрополя приехал вооруженный отряд солдат, начались поголовные обыски. Пшеницу и муку забирали всю подчистую. Голодали те, кто не сумел ничего спрятать. У нас тоже был обыск, забрали всю муку. Три мешка пшеницы мы спрятали в проеме окна, выходящего в коридор, и завесили ковриком. Если бы у нас нашли эту пшеницу, мы бы сильно голодали, а отца могли расстрелять. Множество голодающих приходило к нам из разных мест. Больше всего было людей из Белоруссии. Многие из них были пухлые от голода и умирали прямо на улице.

1922

В 1922 году был очень хороший урожай: пшеница вырастала в рост человека, даже там, где ее не сеяли. Называли ее падальницей. Эту падальницу сельчане косили сообща, свозили для обмолота и засыпали в общественные закрома. В этом году (мне было четырнадцать) я продолжал жить в работниках. Работали мы с хозяином очень много, вставали на заре и возвращались затемно. Особенно тяжело было косить вручную сено, пшеницу, просо и другие культуры, нагружать в бричку снопы пшеницы ростом больше меня.

Хозяин был очень строгий: не дай Бог, уронить сноп на землю — побьет. Но большей частью он был со мною ласков, часто звал — сынок. Питались они хорошо, живя у них, я был всегда сыт. Я благодарен ему за науку и за то, что пережил у него тяжелое время для нашей семьи. Я полюбил эту работу. В 1922 году самостоятельно накосил сена для наших коров целый стог, которого хватило на год.

В селе было десять ребят, которые раньше учились в средней школе в Ставрополе, но по ряду разных причин не могли продолжить обучение. Школы же в Старомарьевском не было. Нашлась в селе старая учительница, которая на чистом энтузиазме собрала ребят и начала их готовить по программе средней школы. Я учился у нее две зимы, помимо того, что преподавал нам наш отец.

1923

В 1923 году отцу предложили место священника в селе ГрушевкаОфициально — село Грушевскóе Александровского района, куда мы и переехали. Отец служил в церкви, а Ювеналийстарший брат в сельском совете секретарем. Я самостоятельно занимался сельским хозяйством, так как продолжать учебу было негде. Ювеналию стало невозможным работать и оставаться жить в селе, где служил отец-священник, и он переехал в село Калиновку, где и женился.

Отец купил мне лошадь, бричку с упряжью, и я стал заниматься самостоятельно сельским хозяйством, но поскольку с одной лошадью было трудно, я вступил в пай с другим крестьянином, у которого была пара лошадей. Сообща мы начали пахать и сеять все необходимые культуры. В 1924–1925 годах урожаи были обильными, и у нас появилась возможность завести свиней и птицу. Всего стало вдоволь. В дальнейшем мы объединились с другом — у него в семье было двое ребят и три дочери. Вместе работали и выезжали в степь, часто на неделю и больше, куда брали с собой гитару, балалайку и после работы вечером развлекались. Было весело.

Младший брат Евгений

В селе Грушевка жил бывший балетмейстер, который организовал для местной молодежи курсы бальных танцев. Ходил на эти курсы и я вместе со старшей сестрой Милей. Мы научились хорошо танцевать, часто устраивали танцевальные вечера дома и в клубе. На Новый год устроили бал-маскарад на квартире. Веселились до утра. Вообще, о Грушевке у меня остались самые лучшие воспоминания, там собралась хорошая молодежь. Время проводили весело, о выпивке и не помышляли — она тогда была не в моде. Участвовали в самодеятельном театральном кружке, устраивали театрализованные постановки из современных и классических пьес.

В Грушевке у меня была, как мне казалось, первая любовь — Тося, но вскорости мы с ней расстались: она переехала в село Александровское к сестре. Отец Тоси, бывший торговец, чтобы избежать репрессий, уехал в Среднюю Азию, куда потом перебралось все их семейство. Там Тося вышла замуж и прожила длительное время. В шестидесятых годах она переехала в Пятигорск, где мы с ней случайно встретились. Встреча была приятной, мы много вспоминали о нашей молодости, весело проведенном времени. У каждого из нас было много неприятностей, в основном связанных с прошлым родителей.

Сестра Миля в Грушевке вышла замуж. На их свадьбе я впервые выпил вина (и выпил изрядно) и начал курить при родителях. Милин муж, Василий Николаевич, оказался хорошим человеком, веселым, виртуозно играл на гармонии, был большим специалистом по торговле — во времена нэпа имел свой магазин, собственный дом. Единственным недостатком его было увлечение выпивкой, что потом и вовсе превратилось в пьянство. Запои продолжались по неделе и больше. Потом Василий Николаевич несколько недель ни капли в рот не брал, становился нормальным порядочным человеком, но затем снова запивал. На этой почве Миля оставила его и уехала к родителям. Много раз он приезжал, просил Милю вернуться, но она твердо решила разойтись с ним. В 1929 году Василий Николаевич был репрессированВасилий Николаевич Синельников был арестован 5 июля 1929 года Источник: книга памяти Ставропольского края и сослан в Сибирь на 3 года. Больше мы его не видели.

1926